Это всегда со мной так. Сначала — ледяная ясность. Потом уже всё остальное.
— Алиса, — тихо сказал Альберт, когда мы отошли немного в сторону, — что ты теперь будешь делать?
Я повернулась к нему.
И вот тут во мне наконец прорезалась злость.
Не на него целиком. На ситуацию. На его мир. На то, что я только-только начала привыкать к чувству, а на меня уже посыпались последствия.
— Что буду делать? — переспросила я. — Снимать жильё. Искать квартиру. Перебирать вещи. Пытаться дальше учиться. Всё как обычно. Просто теперь чуть дороже.
Он помрачнел.
— Это из-за моей матери.
— Да.
Сказала я сразу. Без мягкости.
Пусть хоть раз услышит это прямо.
— Алиса…
— Нет, не перебивай. У твоей матери всё схвачено. За тобой ходят фотографы. Меня вышвыривают из общежития за “грязь”, хотя ты прекрасно знаешь, что я помешана на порядке. И это всё — даже не потому, что мы с тобой встречаемся. А потому, что мы ещё даже не начали.
Он смотрел на меня молча.
А я вдруг вытащила из рюкзака тот самый конверт и покрутила его в пальцах.
— Знаешь, в каком-то смысле её деньги пригодятся мне даже больше, чем ей кажется.
— Для чего?
— Для начала — чтобы снять квартиру. А дальше… — я перевела взгляд на окна общежития, потом снова на него. — А дальше я наконец сделаю то, о чём давно мечтала.
Он шагнул ближе.
— Я могу помочь.
— Да, можешь.
— Чем?
— Сделай так, чтобы твоя мать больше не думала, что мы с тобой пара.
Он усмехнулся — тихо, почти устало.
— Может, тогда нам проще действительно начать встречаться? Чтобы хотя бы обидно не было.
Благодарность и прослушка
А я в последнее время слишком остро реагировала на всё, что говорил он.
— Ты опять не слышишь главное, — тихо сказала я. — Твоя мать делает это не потому, что ненавидит меня. А потому что любит тебя.
Он резко выдохнул.
— Алиса…
— Нет, дослушай. Ты невероятно счастливый человек. У тебя есть мама. Ты можешь злиться на неё, спорить с ней, хлопать дверями, уходить, возвращаться, говорить “не лезь в мою жизнь”. И всё равно у тебя есть кому это говорить.
Мой голос дрогнул.
Чёрт.
Только не сейчас.
Я прочистила горло и продолжила уже тише:
— А я не могу сказать “мама” никому. Ни сегодня. Ни завтра. Ни вообще. И если бы у меня были дети, я бы тоже, наверное, защищала их так, как умею. Даже если неправильно. Даже если жёстко.
Он смотрел на меня не двигаясь.
Я чувствовала: ещё секунда — и у меня в глазах всё-таки появятся слёзы.
А я этого не хотела.
Ненавидела плакать на улице. Ненавидела плакать перед мужчинами. Ненавидела плакать вообще.
— Ты плачешь? — тихо спросил он.
— Нет, — соврала я. — Это просто… нахлынуло.
Он молчал ещё пару секунд.
А потом вдруг сказал совершенно неожиданно:
— Господи. Вы с ней правда похожи.
Я резко повернулась к нему.
— Ты совсем меня не слышишь?
— Слышу, — сказал он. — И именно поэтому говорю. Ты защищаешь женщину, которая только что выбросила тебя из общежития. Ты пытаешься заставить меня любить её мягче, а не ненавидеть сильнее. Ты думаешь не только о себе, даже сейчас. Это очень в её духе.
Я устало провела ладонью по лицу.