Дарья Сергеевна медленно перевела на него взгляд.
— А ты думаешь, она уже не вплетена?
Он сжал челюсть.
Ничего не ответил.
Потому что ответ был очевиден.
Мы все это понимали.
— Я не собираюсь отправлять её под пули, — сказала Дарья Сергеевна уже спокойнее. — И не собираюсь делать из неё наживку. Но Алиса может стать лицом, которое они недооценили. А недооценённое лицо иногда открывает гораздо больше, чем силовое давление.
Я чувствовала себя так, будто стою на краю чего-то очень тонкого.
Ещё шаг — и назад уже не будет.
— Объясните нормально, — сказала я.
Она кивнула.
— Они следят за вами. За тем, как вы реагируете. Они считают вас слабым звеном в эмоциональной конструкции вокруг Альберта. Если вы вдруг перестаёте вести себя как загнанная жертва и начинаете делать не то, что ожидается, кто-то из них обязательно ошибётся. Не потому, что вы гениальный сыщик. А потому, что человек, привыкший управлять страхом, плохо переносит непредсказуемость.
Мари медленно улыбнулась.
— То есть вы хотите заставить их нервничать из-за того, что Алиса не ломается по расписанию.
— Да, — просто сказала Дарья Сергеевна.
Я посмотрела на Альберта.
Он смотрел на меня.
И в его глазах было сразу слишком многое:страх,несогласие,гордость,почти боль.
— Алиса, — сказал он тихо. — Ты не обязана.
И именно от этих слов я вдруг поняла, что уже почти обязана.
Не потому, что кто-то меня заставляет.
А потому, что если я сейчас отойду в сторону, позволю решать за себя и про себя, то сама же потом не прощу себе.
Нежность после напряженного разговора
Когда мы с Альбертом вышли из дома его матери, воздух был холодный, влажный, почти стеклянный. Мир ещё не проснулся, но уже и не спал. Именно в такое время особенно остро чувствуешь, что всё вокруг как будто затаило дыхание перед следующим ходом.
Марк остался с Мари в доме Дарьи Сергеевны — им нужно было ещё что-то срочно проверить, связаться с кем-то, поднять какие-то следы, от которых, как я уже поняла, теперь зависело слишком многое. Дарья Сергеевна вернулась в кабинет. А мы с Альбертом, не сговариваясь, пошли не к машине сразу, а по дорожке вдоль тёмного сада.
Просто потому, что после всего сказанного в кабинете невозможно было разойтись в разные стороны на одном сухом “до завтра”.
Слишком много внутри.
Слишком много между нами.
Я всё ещё держала в руке конверт.
Альберт шёл рядом молча.
Мы дошли до кованой скамьи под голыми деревьями. Фонарь рядом горел тускло, мягко, будто и он не хотел вмешиваться слишком сильно в эту предутреннюю паузу.
Я остановилась.
Альберт тоже.
Несколько секунд мы просто стояли друг напротив друга.
Он — слишком собранный. Я — слишком живая от всего пережитого.
И вдруг я поняла, что страшнее всего сейчас не конверт, не завтрашняя роль, не чужая игра.
Страшнее всего — то, как сильно мне хочется, чтобы он просто обнял меня и сказал, что всё будет хорошо.
И как мало я верю в слова “всё будет хорошо”.
Наверное, он что-то прочитал у меня в лице.
Потому что шагнул ближе первым.
Не вплотную.
Оставляя мне пространство.
— Ты очень тихая, — сказал он.