Когда хирург наконец вышел, мы вскочили одновременно.
Он выглядел уставшим, но спокойным, а значит, ещё не всё было потеряно.
— Операция прошла успешно, — сказал он. — Сейчас главное — дождаться, когда пациент придёт в сознание.
Мать, которая всё это время сидела неподвижно и не произнесла почти ни слова, вдруг поднялась.
— Какие прогнозы? — спросила она ровным голосом.
Доктор посмотрел на нас всех и ответил прямо:
— Парень крепкий. Ему очень повезло. Жизненно важные органы не задеты. Но бедро и нога пострадали серьёзно. Восстановление будет долгим. И… — он чуть замялся, — к сожалению, о спорте на прежнем уровне, скорее всего, речи уже не будет.
После этих слов Мари как будто сломалась окончательно.
Она и до этого держалась из последних сил, но теперь просто расплакалась.
— Скажите, он сможет ходить? — спросила она, задыхаясь от слёз. — Я смогу ему помочь, я всё сделаю… Когда он проснётся? Он ведь выживет? Он выживет, да?
Голос у неё дрожал так, что его было больно слушать. Она уже почти не контролировала себя, обеими руками вцепившись в свой живот.
Я подошёл к ней и попытался успокоить.
— Он выживет, ты же слышала врача, — сказал я, сам с трудом узнавая свой голос. — Тише, пожалуйста… тише…
Но Мари уже не могла остановиться.
— Я не успела ему сказать… — всхлипнула она. — Не успела… Он будет папой, Альберт. Я беременна. Я должна была сказать ему раньше. Хотя бы вчера. Тогда он бы не поехал. Не рисковал бы так. Господи… я люблю Алису, но всё равно ревную. Мне всё время казалось, что Марк всё ещё любит её…
Я замер на секунду.
Вот этого я точно не ожидал услышать среди ночи, больничного холода и ожидания новостей о любимой женщине.
Но именно поэтому, наверное, мне вдруг стало кристально ясно: сейчас нельзя говорить с ней жёстко, нельзя оставлять её в этих мыслях одну.
— Послушай меня, — сказал я тихо, но твёрдо. — Ты ошибаешься. Он сам недавно признался мне, что запутался в своих чувствах. То, что он считал любовью к Алисе, оказалось не любовью. Это были привязанность, уважение, нежность — почти как к родному человеку. Как к сестре. А с тобой у него всё по-настоящему иначе. Именно рядом с тобой он это и понял. И, знаешь, он даже извинился передо мной. Сказал, что всё это время только мешал мне своей глупостью.
После моих слов Мари заплакала ещё сильнее.
И я понял, что всё сказал правильно, но кажется совершенно бесполезно.
Потому что дело уже было не в ревности. Не в чувствах. Не в здравом смысле.
А в том, что человек, которого она любила, лежал за дверью операционной между жизнью и новой, страшной реальностью.
Я уже сам не знал, как её успокоить. У меня внутри всё было натянуто до предела. Алиса исчезла. Марк был без сознания. Вокруг всё рушилось так быстро, что я едва успевал дышать.
И тут к нам подошла мать.
Я даже не сразу понял, что происходит.
Она, моя мать — всегда собранная, холодная, почти неприступная, — вдруг просто обняла Мари.
Без слов. Без пафоса. Без своей привычной дистанции.
Просто прижала её к себе, как человека, которому сейчас нужна опора, и медленно повела к скамейке.