В результате нередко аппетит и голод брали свое. В подобных ситуациях еще одним важным источником питания для монахов, как и духовенства вообще, становились пиры и трапезы вне монастырских стен. Участие черноризцев в подобных застольях, где бы они ни проводились — в обители или в знатном доме, — в большинстве случаев не поощрялось, но в действительности, скорее всего, было обычным явлением [95 ].
С точки зрения потребления мяса священнослужителями весьма показателен и эпизод, описанный в «Вопрошании Кирика». Во время пира новгородский епископ Нифонт с гневом отверг предложенную ему тетеревятину. В документе рассказывается, что однажды принесли ему тетеревятину на пир, он же повелел швырнуть ее через тын. «И причащаться нельзя, — пояснил, — съев [такое]. Как сказал Иаков, брат Господень: „Ничего не возбраняй, кроме блуда, идоложертвенного, удавленины, крови, звероядины, мертвечины“» [96 ]
Проанализируем эту ситуацию. Нифонту предлагают угоститься мясом птицы. Если бы Нифонт вовсе не употреблял мясо, вряд ли присутствующие на пиру могли об этом не знать — в такое невежество окружающих трудно поверить. Это, в свою очередь, означает, что практика угощения монахов мясом все-таки существовала. И те не всегда отказывались.
Нифонт швырнул тетерева «через тын» совсем не из‑за возмущения тем, что ему подали мясную пищу. Причина его гнева в другом: это была «удавленина». По крайней мере, именно под эту категорию подходит тетеревятина: птицу и правда тогда часто ловили силками (а не били стрелами), в результате чего в ней оставалась кровь. Именно это и было реальной причиной отказа от кушанья. А присутствие этого эпизода в официальном церковном тексте и вовсе говорит о том, что поедание монахами скоромного было нормой и для чернеца, и для архиерея.
Не меньшую интригу составляет и запрет на употребление в пищу телятины, существовавший в течение нескольких последующих веков. Мы поговорим о нем подробно в главе о мясе. Здесь же отметим, что отказ от телятины носил, несомненно, религиозный характер, причем отчего-то характерный лишь для Руси. К концу XVII века запрет утратил актуальность, и после реформ Никона его соблюдали лишь старообрядцы.
Конечно, говоря о застольных излишествах и их критике в средневековых источниках, нельзя умолчать о русской тяге к спиртным напиткам. Как известно из летописного ответа князя Владимира, «Руси есть веселие пити, не можем без того быти». Так что критика со стороны церкви выглядела несколько натянутой — что, похоже, понимали как князья и их подданные, так и сами служители религии.
«Русская правда» и церковные уставы не раз упоминают о пьянстве иноков. Да и в более поздние времена пиво и мед не исчезали с монастырских столов, а встречающаяся критика употребления «хмельных» напитков среди монашества лишь подтверждает распространенность этого явления.
Следует понимать, что это являлось лишь отражением тотального пьянства, присущего средневековому русскому обществу. Можно, конечно, говорить о клевете иностранцев на российские порядки, но повсеместное пьянство признавали и самые верноподданнические авторы. К примеру, Василий Жмакин (1853–1907), протоиерей и член учебного комитета при Святейшем синоде, отмечает в своей книге «Русское общество XVI века» (СПб., 1880):