— Останься сегодня, — попросила я, чувствуя, как от одного прикосновения напряжение в плечах начинает понемногу отпускать. — Просто посиди рядом. И дай мне тебя перевязать. Мне не нравится твоя ран
Бельтран придвинул кресло к дивану одной рукой, стараясь не тревожить раненое плечо, и устроился так близко, что край его колена почти коснулся пледа. Моих пальцев он не выпустил. Несколько минут мы молчали. Я слышала тиканье часов за дверью, его ровное дыхание и редкий шорох ткани, когда он менял положение руки, чтобы не затекало плечо. После всего случившегося эта тишина казалась почти неприлично спокойной.
Я прикрыла глаза, но сон не приходил. Теперь, когда Бельтран сидел рядом и ничего не требовал, его обещание становилось только тяжелее. Я могла поверить словам и снова остаться, потому что слишком сильно хотела, чтобы они оказались правдой. Или могла проверить их единственным способом, который не оставлял места красивым объяснениям.
Я повернула ладонь в его руке, переплела наши пальцы и впервые за весь разговор почувствовала не страх перед тем, что он решит за меня, а страх перед собственным решением.
Утром я попрошу документы на развод и подпишу их.
Эпилог
Подпись получилась ровной.
Я почему-то ожидала, что рука дрогнет, перо зацепит бумагу или на последней букве останется клякса, которую потом можно будет рассматривать как знак. Ничего подобного не произошло.
Моё имя легло в предназначенную для него строку аккуратно, почти буднично, и я ещё несколько секунд держала перо над листом, наблюдая, как подсыхают чернила, прежде чем положить его рядом с чернильницей.
Напротив сидел Бельтран. За день он успел переодеться, сменить повязку и вернуть себе тот безупречный вид, с которым обычно принимал посетителей в кабинете. Только больное плечо всё ещё держал осторожнее, а лежавшие перед ним бумаги так и остались нетронутыми с момента моего появления. Когда я развернула документы к нему, взгляд мужа сначала остановился на моей подписи, потом поднялся к лицу. Он не спросил, уверена ли я. Не напомнил о вчерашнем разговоре. Просто взял перо здоровой рукой, склонился над листом и поставил своё имя рядом с моим так быстро, словно слишком хорошо понимал: если даст себе время подумать, обещание не удерживать меня столкнётся со всем остальным, что было в его характере.
Когда перо легло на стол, я только тогда заметила, что почти не дышала.
Бельтран накрыл бумаги ладонью и провёл большим пальцем по их краю, будто ему требовалось убедиться в материальности собственного решения.
— Значит, всё-таки решила не давать мне времени стать обаятельным? — спросил он с сухой насмешкой, которая не скрыла того, как напряжены его пальцы на бумаге.
Я покачала головой и, пока не успела струсить перед следующей частью разговора, призналась:
— Дом я купила ещё утром.
На мгновение лицо Бельтрана стало совершенно неподвижным. Для постороннего человека выражение почти не изменилось бы, но я слишком долго жила рядом с ним и знала эту тишину лучше открытого гнева. В ней уже рождались вопросы: где дом, кто проверял договор, сколько я заплатила, кто будет там жить со мной и почему обо всём этом он узнаёт только сейчас. Ни один из них Бельтран не задал. Откинувшись в кресле так, чтобы не тревожить раненое плечо, он лишь очень спокойно уточнил: