— О, мадам, слава богу, наконец-то здесь появился кто-то, кто не считает меня чудовищем! — заговорил он быстро, сбиваясь от волнения. — Я уже полчаса пытаюсь объяснить этим людям, что произошла ошибка. Меня схватили, притащили сюда, что-то делали с головой, а теперь никто даже не хочет нормально выслушать.
Анхальт вошёл следом и остановился справа от моего кресла, не приближаясь к задержанному больше необходимого.
— Вас слушают значительно дольше, чем полчаса, — сообщил он с холодным терпением. — К сожалению, количество повторений пока не сделало вашу версию убедительнее.
Толстячок посмотрел на него почти с обидой.
— Потому что вы заранее решили, что я виновен! А теперь ещё эта нелепость с лицом. Посмотрите на меня, мадам. — Он повернулся ко мне всем корпусом, насколько позволяли крепления, и жалобно развёл ладони. — Что со мной не так? Нос мой, глаза мои, щёки тоже, к несчастью, мои. Я бы, поверьте, выбрал себе лицо немного стройнее, если бы действительно умел такие вещи.
Юмор прозвучал так по-человечески, что я едва не улыбнулась. Он заметил это сразу и оживился, будто получил наконец первое подтверждение собственной нормальности.
Вот это оказалось опаснее самой магии.
Передо мной сидел человек, которого хотелось успокоить. Слишком мягкий, слишком испуганный, слишком нелепо полный для того образа убийцы, который успел сложиться в голове.
На лбу выступил пот, пальцы всё время двигались, будто ему некуда было девать руки, а при каждом металлическом звуке креплений он вздрагивал.
Я села напротив, оставив между нами ширину стола.
— Мне сказали, что маги уже пытались снять с вас личину, — произнесла я, наблюдая прежде всего за его лицом.
Мужчина сразу перестал улыбаться.
— Они пытались снять с меня кожу, вот что они делали, — пожаловался он и быстро посмотрел на Анхальта. — Простите, я понимаю, что вы все называете это иначе, но ощущения совершенно отвратительные. И ради чего? Чтобы убедиться, что под моим лицом находится моё же лицо?
Анхальт не ответил ему. Его внимание переместилось на мою левую руку, когда я положила её на стол.
— С документами вам нужен был контакт, — напомнил он негромко. — Здесь никто не знает, будет ли дар работать так же. Начните с того, что уже умеете. Без попыток заставить способность делать больше.
Это было почти теми же словами, которыми он вчера ограничивал количество документов, и я невольно вспомнила серебряную нить, вышедшую из пальца в старую печать. Бумага не дышала и не следила за моей рукой. Самое неприятное, что мог сделать документ, — сопротивляться магией.
Мужчина заметил, куда я смотрю.
— Вы собираетесь меня трогать? — спросил он, и его голос стал выше. Пухлые пальцы сразу сжались, насколько позволяли крепления. — Мадам, пожалуйста, не надо. Я уже позволил этим господам достаточно надо мной издеваться.
Слово «позволил» вызвало неприятное воспоминание о собственном платье, лекарях и людях, которые точно знали, что мне не может быть больно. Я не хотела превращаться для другого человека в того, кто игнорирует просьбу остановиться только потому, что уверен в собственной правоте.