Тепло в лице стало сильнее уже совсем по другой причине. Я рассердилась прежде всего потому, что Хейс ухитрился превратить служебное условие операции в нечто, что при Бельтране прозвучало почти как обещание вечера вдвоём.
— Вы сегодня особенно невыносимы, — заметила я, стараясь сохранить ровный голос, хотя хотелось одновременно ударить его и проверить, не стало ли пятно на мундире больше.
— Потеря крови портит характер, — объяснил Анхальт, и эта невозмутимость окончательно убедила меня, что ранение не отняло у него способности издеваться.
Я посмотрела на него внимательнее и позволила раздражению вытеснить тревогу хотя бы из голоса.
— Судя по всему, у вас был солидный запас вредности ещё до ранения.
Анхальт рассмеялся негромко, всего один раз, и тут же оборвал звук коротким вдохом. Ладонь сильнее прижалась к боку, плечо едва заметно опустилось, а по лицу прошла та самая боль, которую до сих пор он почти успешно скрывал.
Глава 169
Моя улыбка исчезла раньше, чем я успела её почувствовать. Я невольно шагнула к нему, но остановилась, когда между нами оставалось ещё несколько шагов. Этого движения оказалось достаточно.
Бельтран увидел.
Он ничего не сказал. Только посмотрел сначала на меня, потом на Анхальта, а затем отвёл глаза к двери. В его молчании впервые не было желания немедленно вмешаться; оно оказалось хуже, потому что теперь муж просто запоминал.
Анхальт тоже заметил мой шаг. Его взгляд на мгновение задержался на расстоянии между нами, после чего он выпрямился, насколько позволяла рана, и вернул лицу прежнюю сухую собранность.
— Идите домой, Лотесса, — произнёс он уже без игры с Бельтраном. — На сегодня с вас достаточно моей безупречной организации.
Мне хотелось возразить хотя бы из принципа, но именно отсутствие приказного нажима заставило промолчать.
Он не добавил, что сам разберётся с раной, не обещал быть осторожным и не попытался превратить спасение в долг, который я теперь обязана вернуть.
Просто отпустил меня, а сам остался возле стола среди крови, повреждённых контуров и людей, которые всё ещё двигались осторожнее, стоило ему повернуть голову.
По дороге к выходу Бельтран держался рядом. Он не пытался взять меня за руку или за локоть, хотя на лестнице несколько раз смотрел на мои шаги так, будто ждал, когда усталость всё-таки заставит меня оступиться. Только у экипажа муж протянул ладонь, предлагая опору, и я после короткой паузы вложила пальцы в его руку.
Хватка оказалась знакомой. Бельтран всегда помогал мне садиться в экипаж одинаково: ладонь под пальцами, другая рука готова перехватить за талию, если подол зацепится за ступеньку.
Раньше я почти не замечала этого движения. Теперь, поднимаясь, поймала себя на сравнении с совсем другим прикосновением — окровавленными пальцами Анхальта поверх моей руки — и разозлилась на себя настолько, что слишком резко отпустила мужа, оказавшись внутри.
Бельтран сел напротив.
Экипаж тронулся. Колёса глухо застучали по мостовой, за окном поплыли тёмные стены канцелярии, и только теперь, когда между мной и человеком с чужим лицом оказалось несколько улиц, напряжение начало отпускать.