— А если ты действительно окажешься последним? — спросила я наконец.
Этот вопрос уже однажды стоял между нами и едва не разрушил всё, что оставалось от нашего брака, поэтому сейчас мне было важно не дать ему спрятаться за желанием вернуть меня.
— Не через месяц, Бельтран. Через пять лет. Через десять. Если детей так и не будет и станет окончательно понятно, что после тебя никого не останется.
Он медленно выпрямился. От прежней шутливости на лице ничего не осталось, но и того выражения, с которым когда-то рассуждал о необходимости наследника, я больше не увидела.
— Тогда я буду последним, — произнёс Бельтран и, заметив, что я собираюсь возразить, продолжил раньше: — Мне это не понравится. Возможно, я стану ещё более отвратительным драконом. Вероятно, буду периодически ненавидеть портреты предков за то, что они смотрят на меня с таким осуждением. Но другую женщину в свою постель ради продолжения рода я не приведу.
При последних словах он чуть заметно скривился, словно само объяснение казалось ему унизительным. Именно эта реакция убедила сильнее торжественной клятвы. Бельтран не отказывался от того, чего хотел всю жизнь, с красивым удовольствием мученика. Ему было больно. Он просто наконец отделял эту боль от права причинять её мне.
Но прежде чем посмотреть на кольцо, я вспомнила серебряную нить, появившуюся на пальце несколько дней назад. Тогда она была такой тонкой, что я несколько секунд сидела за письменным столом, боясь пошевелить рукой: свет едва держался на коже, и мне казалось, что одно неосторожное движение заставит его исчезнуть вместе с надеждой на то, что Хескет всё-таки оказался прав.
На следующий день я совершенно спокойно написала Анхальту, что дар не восстановился. То же самое сообщила Бельтрану. Лгать королю после всего, что его люди со мной сделали, было легко; Анхальту — неприятнее, но я слишком хорошо помнила комнату, где мою способность измеряли количеством проверенных бумаг, чтобы снова добровольно сообщать Тайной канцелярии о её возвращении. А вот сейчас, когда Бельтран стоял в моей гостиной с открытым футляром в руке и ждал ответа на предложение, ложь вдруг стала ощущаться совсем иначе. Второй раз выходить за него замуж, заранее оставив между нами то, чего он не знает, я не хотела.
Я так и не протянула руку к кольцу.
— Я тебе соврала, — призналась я, наблюдая за его лицом и заранее ожидая, что после этих слов футляр закроется совсем по другой причине.
Улыбка исчезла не сразу. Бельтран несколько мгновений ещё смотрел на меня с остатком прежней насмешки, затем внимательно всмотрелся в лицо, будто пытался понять по нему масштаб неприятностей, и только после этого захлопнул футляр. Рука с кольцом опустилась вдоль тела, а голос стал заметно суше:
— Насколько сильно?
Это прозвучало настолько по-бельтрановски, что мне почти захотелось улыбнуться. Он не спросил, о чём именно я солгала, а сразу приготовился выяснять ущерб. Я вытянула ладонь между нами, разогнула пальцы и сосредоточилась на уже знакомом ощущении внутри кисти.
На этот раз серебро отозвалось легче. Под ногтем коротко кольнуло, затем по указательному пальцу медленно проступила тонкая светлая нить. В обычном свете гостиной она казалась почти невесомой, но я слишком долго ждала её возвращения, чтобы принять это слабое мерцание за случайность.