Он не прикоснулся ко мне, хотя раньше в такой близости рука мужа почти неизбежно оказалась бы на моём плече или затылке. Теперь между его ладонью и мной оставалось несколько сантиметров дерева и воздуха, но я всё равно слишком ясно ощущала, где именно он стоит.
— Вы забываетесь, Хейс, — произнёс Бельтран почти без интонации, и от этой тихой сдержанности моё внимание на мгновение перескочило с серебра на него.
— Чего в тот момент вы хотели больше всего на свете? — послышался голос Анхальта.
Чего я хотела? В тот момент чего я хотела?
— Я хотела, чтобы он увидел правду, — прошептала я, испугавшись самой мысли. — Чтобы он понял, что под маской такая же женщина как и я… Чтобы… лишить ее красивого обмана магии…
Я чувствовала, как начинаю задыхаться. Эта мысль была чудовищной.
— Чтобы он посмотрел на нее без магии. И понял, что она не лучше меня. Что она тоже обыкновенная, если… если убрать всю магию. Вот чего я хотела! Документ я зацепила случайно… Я хотела снять с нее маску… С нее…
Глава 75
Анхальт не оторвался от документа. Серебряная нить уже расползалась по бумаге, касаясь защитного плетения, и только угол его рта едва заметно изменился.
— Возможно. Но если хотите выяснить насколько, герцог, придётся подождать, пока ваша жена закончит, — отозвался он и сразу заговорил со мной прежним сосредоточенным тоном: — Не думайте о магии. Думайте о том, как показать правду всем. Снять красивую маску с документа. Красивые слова, красивую печать. Чтобы ваш муж убедился в том, что вы были правы. Вы говорили ему правду.
Я заставила себя снова посмотреть на лист. Под серебром чернила едва заметно дрожали, и от пальца к запястью тянулось странное сопротивление, словно я ухватила тонкую нить, за другой конец которой кто-то держался.
Мне хотелось ослабить пальцы и прекратить это неприятное натяжение, но я вспомнила не способ разрушить чары, а то отчаянное желание, с которым рассматривала бумаги Доры.
Тогда я не собиралась управлять неизвестной силой и не знала, что вообще способна на неё повлиять. Мне нужно было только добраться до правды, спрятанной под безупречной поверхностью.
Серебро двинулось.
Оно прошло по первой строке, и одна из букв дрогнула, будто чернила на мгновение стали жидкими. Следом изменилась вторая.
Поверх бумаги проступила тончайшая сетка чужого плетения, прежде совершенно невидимая, и серебряные нити вошли в неё. Сопротивление в пальцах усилилось: мне действительно казалось, что я тяну что-то из глубины листа, а оно цепляется, не желая отпускать.
Я сильнее прижала ладонь к столу.
В прошлый раз всё случилось само, в приступе, среди страха и унижения, а сейчас я чувствовала каждое мгновение и оттого боялась сильнее. Но вместе со страхом росло другое, почти забытое ощущение: происходящее зависело от меня. Не от заключения Хескета, не от уверенности Бельтрана и даже не от того, насколько далеко решит зайти Анхальт.
Серебро выходило из моей руки, потому что я сама продолжала тянуть.
Последний узел защитного плетения погас. Чернила на листе поплыли, несколько слов исчезли, а под ними медленно проступили другие.