Мне понадобилось несколько секунд, чтобы принять саму логику вопроса. Я только что объяснила, что уже теряла сознание, назвала врача, который мог это подтвердить, и сказала, что готова работать в пределах своих возможностей. Из всего этого он выбрал одно слово, которого я не произносила. И тут же вспомнила слова Анхальта. Отказ королю равносилен измене.
— Нет. И вы прекрасно понимаете, что я сказала, — возразила я, почувствовав, как пальцы сами начинают собирать ткань халата на колене. — Если вам требуется точная формулировка, получите её: я не отказываюсь работать. Я предупреждаю, что мой дар имеет физический предел и я не могу гарантировать выполнение любого объёма в любой срок, который мне назначат.
Глава 243
Мужчина слегка наклонил голову, будто теперь наконец получил фразу, пригодную для отчёта.
— В вопросах государственной важности предел допустимой нагрузки определяется необходимостью поставленной задачи.
От абсурдности ответа я невольно усмехнулась, хотя смешного в нём не было.
— Мои пальцы об этом не знают. Для них предел наступает, когда они перестают меня слушаться.
— Иногда государственная необходимость требует от человека большего, чем он привык отдавать, — возразил стражник всё с той же ровной уверенностью, словно речь шла о неприятной обязанности, от которой я пыталась уклониться из-за усталости.
Спокойствие, с которым он это произнёс, оказалось хуже прямой угрозы. Я вспомнила толстую папку на дальнем краю стола и человека короля, уверявшего Анхальта, что деньги должны сделать невозможный срок разумным.
Там тоже никто не собирался причинять мне вред. Нужно было всего лишь проверить триста двадцать семь страниц за три часа и получить за это огромную премию.
— Я говорю не о том, что устану или мне станет неприятно, — повторила я медленнее. — Я говорю о физической невозможности продолжать.
Стражник некоторое время изучал моё лицо, и я почти поверила, что на этот раз он услышал разницу. Однако выражение его лица изменилось совсем иначе: стало осторожнее, официальнее, словно теперь требовалось объяснить мне последствия того, что я почему-то продолжала считать собственным здоровьем.
— Его Величество ожидает от каждого подданного исполнения долга перед короной, особенно когда речь идёт о государственной безопасности, — произнёс мужчина, чуть понизив голос. — Если человек обладает способностью, необходимой государству, сознательный отказ использовать её может быть расценён как саботаж королевского распоряжения.
Слово оказалось настолько чужим всему, что я пыталась ему объяснить, что пальцы перестали теребить халат.
— Вы называете саботажем отказ продолжать, если я физически больше не смогу работать? — переспросила я, всматриваясь в его лицо и всё ещё надеясь обнаружить там хотя бы понимание нелепости собственного вопроса.
Мужчина отвёл взгляд куда-то мне за плечо. В его следующем ответе уже не было попытки убедить меня; он словно воспроизводил формулировку, которую следовало знать человеку, оказавшемуся в моём положении.
— Я не уполномочен определять вашу вину, ваша светлость. Но сознательное неисполнение прямого распоряжения короля в деле, касающемся безопасности государства, может рассматриваться как государственная измена.