Глава 3
Поэтому, когда муж говорил, что с платьем всё в порядке, какая-то часть меня верила ему больше, чем собственной коже.
В ту же секунду серебряная вышивка на рукаве вспыхнула ярче. Я увидела это совершенно отчётливо: тонкие нити словно ожили и медленно потянулись выше по предплечью. Следом под кожей прошла такая резкая волна огня, что колени подломились. Я удержалась только потому, что всё ещё цеплялась за Бельтрана.
Вскрик получился тихим, почти беззвучным. Муж нахмурился и впервые за весь разговор посмотрел прямо мне в лицо.
— Лотесса… — начал он, и от одного изменения его голоса во мне снова поднялась надежда.
Сейчас он поймёт. Он должен был понять. Если кто и мог понять, что со мной происходит что-то неправильное, то Бельтран. Иногда мне казалось, он замечал магию раньше, чем видел людей.
Но сейчас перед ним была я.
Даже если в последние месяцы его раздражало моё здоровье, даже если ему надоели лекари и мои отказы от зачарованных вещей, я всё ещё была его женой.
Мне нужно было всего несколько минут наверху и помощь со шнуровкой.
Я прижала свободную ладонь к груди, будто это могло заставить её раскрыться для полноценного вдоха.
— Пожалуйста, — повторила я.
Бельтран посмотрел мне в глаза, а потом оглянулся на гостей. Он слышал свистящее дыхание, чувствовал, как дрожат мои пальцы на его запястье, видел, что я едва стою, и всё равно первым делом проверил, кто заметил нашу ссору.
— Улыбнись, — тихо приказал он, возвращая на лицо светское выражение.
Я на секунду решила, что ослышалась.
— Что? — переспросила я, не понимая, как это слово вообще могло относиться к происходящему.
Бельтран чуть сильнее сжал мою руку и, не сводя глаз с приближающейся пары гостей, повторил:
— Все уже смотрят. Улыбнись, Лотесса. Ты герцогиня Мантейфель. Соответствуй хотя бы сегодня.
И в этот момент я наконец перестала искать ему оправдание. Он уже видел, насколько мне плохо. Просто считал мой позор перед гостями опаснее моей боли.
Бельтран поднял руку и поправил край моего рукава, будто хотел привести жену в порядок перед чужими глазами. Его пальцы легли прямо на серебряную вышивку, и боль взорвалась от запястья до плеча.
Я вскрикнула уже вслух и дёрнулась так резко, что бокал выпал из моей руки. Хрусталь разбился о пол, брызнув осколками под стол. Музыка не оборвалась сразу: сначала стихли ближайшие разговоры, затем сбились скрипки, и только потом огромный зал начал замолкать.
В наступившей тишине моё дыхание стало слышно слишком отчётливо — хриплое, рваное, унизительное.
Бельтран отступил на полшага и посмотрел на осколки. Его лицо побледнело от злости.
— Ну вот. Именно этого я и хотел избежать, — проговорил он сквозь зубы, словно разбитый бокал окончательно доказал мою вину.
Мне хотелось ответить, но язык стал тяжёлым. Я попыталась отойти от него, сделать хотя бы один шаг к выходу, и колени задрожали. Перед глазами поплыли чёрные пятна.
— Мне нужно… наверх… — выговорила я, почти не чувствуя пальцев, зато платье ощущала каждой точкой тела.
Оно больше не казалось одеждой: ткань будто стала частью боли, прилипла к коже и тянула её за собой при каждом движении. Через несколько секунд терпеть эту боль молча я уже не смогла.