Через неделю я почти перестала узнавать себя в зеркале. Исчезла постоянная бледность, кожа очистилась, краснота на запястьях ушла, сон больше не прерывался от жара и зуда. Я нормально ела, подолгу ходила по дому, несколько раз выходила в сад и каждый день замечала, насколько легче становилось обычное движение, когда вокруг не было постоянного магического фона.
Только серебро не возвращалось.
Через несколько дней после переезда я впервые попробовала вызвать его осторожно, не заставляя себя и не повторяя того, что делали со мной люди короля.
Сосредоточилась на знакомом внутреннем натяжении, которое прежде начиналось где-то внутри кисти и постепенно стекало к кончикам пальцев. На этот раз никакого отклика не было. Ещё через несколько дней я повторила попытку с тем же результатом.
После пережитого это почему-то пугало меньше, чем в королевском ведомстве. Там исчезновение способности немедленно превратилось в проблему, которую другие люди собирались исправлять за мой счёт. Здесь никто не стоял рядом с журналом, не считал проверенные документы и не требовал доказательств, что я действительно не способна продолжать работу. Я могла просто жить без дара, не оправдываясь перед теми, кому он оказался полезен.
Значительно хуже было другое: я начала скучать по Бельтрану.
Сначала его отсутствие проявлялось в мелочах. Я ставила чашку слишком близко к краю стола и ловила себя на мысли, что он непременно переставил бы её дальше, потому что однажды я уже опрокинула чай на бумаги.
За ужином поворачивала голову на тяжёлый шаг в коридоре и испытывала раздражение, обнаружив вместо него слугу. Когда в кабинет привезли ещё один книжный шкаф, я почти слышала язвительное замечание Бельтрана о том, что он напоминает старую баронессу, которую в кое-то веков вытащили на бал.
К вечеру становилось труднее.
Я могла вернуться в любой момент. Дом Мантейфелей находился всего в нескольких часах пути, и для этого не требовалось даже писать заранее: достаточно собрать необходимые вещи, велеть подать карету и приехать. Если Бельтран узнает о моём появлении достаточно быстро, наверняка выйдет встречать сам.
Эта уверенность и останавливала.
Я знала, что сейчас он хочет меня вернуть. Не знала только, что произойдёт, когда наша жизнь снова станет обычной и пройдёт страх потерять меня. Где была гарантия, что через год не появится новая Дора? Что Бельтран снова не решит, будто любовь существует отдельно, а интересы рода, наследники и тысячелетний герб — отдельно? Что однажды я не узнаю о подходящей женщине уже после того, как её происхождение и здоровье будут тщательно проверены?
Одного месяца всё равно не хватило бы для ответа на вопросы, для которых, возможно, было мало и десяти лет. Зато этого времени хватило, чтобы признать другое: я всё ещё его любила.
За весь месяц Бельтран ни разу не приехал без приглашения, не прислал цветов, не забросал меня письмами и не использовал огромный банковский перевод как повод напомнить о себе. Его присутствие оставалось только в сумме на счёте и в вещах, которые постепенно пересылали из старого дома по моим просьбам. Даже это молчание было слишком на него похоже: если Бельтран дал слово, то исполнял его с той же основательностью, с какой раньше нарушал чужие планы.