— Если бы я увидела этот документ тогда, мне было бы проще, — сказала я после затянувшейся паузы. — Я бы знала, что ты решил. Знала бы, чего от тебя ждать. А сейчас ты спрашиваешь, останусь ли я, вместо того чтобы приказать. Идёшь помогать чужой девушке, когда ей больно. Пытаешься вернуть заявление, потому что не хочешь развода..Я просто не понимаю, как вообще такое возможно. Ты одновременно и заботишься обо мне, убираешь магию из комнаты, но при этом подыскиваешь новую жену и пишешь заявление на развод. Как вообще это помещается в тебе. И сейчас я смотрю на всё это и не понимаю, какой Бельтран настоящий: тот, который подписал эту бумагу, или тот, который несколько дней пытался её вернуть.
Бельтран опёрся пальцами о край столика, но оставил между рукой и заявлением несколько сантиметров. Ответил он не сразу, и от этой паузы собственный вопрос успел стать только тяжелее.
— Оба. Я подписал его. И я же передумал. Я не могу сделать так, чтобы первого не было.
Эта честность ударила неприятнее оправданий. Мне хотелось услышать, что тот человек исчез, ошибся, испугался и больше не существует, но передо мной стоял всё тот же Бельтран, только впервые не пытался отделить нынешнего себя от собственного поступка.
Он ещё несколько секунд смотрел на бумаги, а потом спросил, не двигаясь с места:
— Что ты собираешься с ним делать?
Я опустила взгляд на оригинал. Одной подписи Бельтрана уже хватило, чтобы заявление существовало; теперь Анхальт отдал его мне вместе с возможностью решить, останется оно просто доказательством чужого решения или получит продолжение.
Я положила ладонь поверх документа и почувствовала под пальцами знакомую вмятину на сгибе, появившуюся за те часы, пока бумага лежала у меня под корсажем.
— Я пока не знаю, что с ним сделаю, — ответила я, поднимая глаза на мужа. — Но на этот раз решать буду я.
Глава 209
Бельтран ушёл не сразу. После моих слов он ещё несколько секунд стоял напротив, глядя на ладонь, которой я закрывала заявление, и между его пальцами и бумагой оставалось меньше шага. Вчера этого расстояния ему хватило бы, чтобы просто взять то, что он считал нужным; теперь рука мужа так и осталась вдоль тела. Наконец он медленно выдохнул и произнёс без привычной уверенности, которой обычно заканчивал спор:
— Хорошо.
Он не сказал, что согласен со мной, не попытался доказать, что я права или ошибаюсь, и именно поэтому короткое слово оказалось тяжелее ожидаемого.
Несколько недель назад Бельтран обязательно завершил бы разговор сам: забрал документ, объяснил, как правильно понимать случившееся, или сообщил решение, которое счёл бы разумнее моего. Сейчас он только задержал взгляд на собственной подписи, развернулся и вышел, а заявление осталось под моей ладонью.
Я долго не могла уснуть. Бумаги убрала в ящик столика возле кровати, однако несколько раз за ночь просыпалась и смотрела в ту сторону, будто ожидала услышать шаги мужа и щелчок замка. Бельтран не вернулся.
Утром заявление лежало там же, где я его оставила, и это оказалось первым, что я проверила после пробуждения, ещё до того, как позвала служанку.