Эту часть я знала от Анхальта, и всё же услышать её от мужа оказалось не легче. Несколько дней назад Бельтран стоял перед зеркалом и говорил мне, что никакого развода не будет, настолько уверенно, словно вопрос никогда и не существовал. Теперь между нами лежало доказательство того, что прежде он хотел ровно противоположного.
— Мне ты тоже ничего не сказал, — произнесла я, проведя ладонью по верхнему краю заявления. — Ни когда решил развестись, ни когда решил, что развода больше не хочешь.
Бельтран поднял на меня глаза. На этот раз спорить он не стал.
— Тебе я ничего не сказал, — повторил он глухо. — Это правда.
От признания не стало легче. Наверное, потому что я слишком долго ждала от него именно способности признать очевидное, а теперь, когда она наконец появилась, прошлое не исчезло вместе с привычной уверенностью.
Я встала из кресла, потому что сидеть под его взглядом вдруг стало невыносимо, и обошла столик так, чтобы между нами по-прежнему оставалась столешница с заявлением. Бельтран проследил за моим движением, но не попытался сократить расстояние.
— Ты решил, что больная жена больше не подходит для будущего, которое ты себе представлял, и подал на развод, — сказала я, чувствуя, как от слова «больная» напряглось его лицо. — Потом решил, что всё-таки не хочешь меня терять, и стал возвращать заявление. Когда во всём этом должна была появиться я, Бельтран?
Он резко провёл ладонью по волосам и впервые за разговор отвернулся. Этот жест я знала: так муж делал, когда задача не поддавалась привычному расчёту и раздражение уже нельзя было направить на чужую ошибку.
— Я согласен, это было поспешное решение, — произнёс Бельтран после паузы и снова повернулся ко мне. В голосе больше не было ни защиты, ни той холодной уверенности, с которой он обычно объяснял очевидные вещи. — Я хотел забрать бумагу и закончить всё до того, как она что-нибудь изменит.
Глава 208
Я посмотрела на подпись, под которой уже нельзя было сделать вид, будто ничего не произошло.
— Она уже изменила, Бельтран. Ты просто рассчитывал, что если вернёшь её достаточно быстро, я никогда не узнаю, что ты однажды решил от меня отказаться.
Его лицо изменилось так резко, что я на мгновение пожалела о формулировке, но только на мгновение. Отказаться — именно так это выглядело с моей стороны, какой бы разумной ни казалась ему тогда забота о наследниках.
— Я не хотел от тебя отказаться, — возразил Бельтран хриплее обычного и шагнул к столу, но снова остановился, не коснувшись ни меня, ни бумаги. — Если бы хотел, я бы не пытался забрать заявление.
Его собственная фраза дала мне ответ раньше, чем он успел продолжить.
— Ты опять говоришь о том, чего хотел ты, — произнесла я тише.
Бельтран осёкся, взгляд метнулся к заявлению и вернулся ко мне; впервые за весь разговор он не нашёл ответа сразу.
Несколько недель назад он мог объяснить мне, почему платье не способно жечь, а десерт не может вызывать проблемы с желудком, почему я должна потерпеть ещё полчаса и почему его уверенность важнее того, что происходило с моим телом. Потом он научился сомневаться в магии, врачах и даже в собственных выводах. Но до этой минуты, кажется, не замечал, что право решать за меня оставалось для него таким же естественным, как прежде.