В груди неприятно и слишком тепло отозвалось воспоминание о его ладони на моей руке во время первых проверок, о серебряных нитях, которые он наблюдал так внимательно, будто видел не только редкий дар. Сейчас он говорил о доверии языком угроз и служебных правил, и именно поэтому фраза звучала опаснее прямого комплимента.
— Хорошо, но а если сотрудника, например, бывшего схватят и будут пытать? — спросила я уже серьёзнее. — Ваш договор убил бы человека даже за слова, сказанные ради спасения собственной жизни?
Анхальт перестал улыбаться, и ответ прозвучал уже без тени прежней игры:
— Да. Этот пункт оговорён отдельно. Договор не умеет отличать героизм от страха. Именно поэтому вы являетесь исключением из правил.
— Немного не поняла, — заметила я, чувствуя близость его тела.
— Если вдруг вас схватят и начнут пытать, я разрешаю вам сказать все, что вы знаете. Если это спасет вам жизнь, — вздохнул Анхальт.
— С каких пор моя жизнь стала стоить так дорого? — спросила я, чувствуя, как внутри на уровне солнечного сплетения что-то дрогнуло.
— С того момента, когда вы перестали быть для меня инструментом, — усмехнулся Анхальт.
Мне хотелось спросить, кем же я стала для него вместо инструмента. Вопрос уже почти дошёл до губ, но я промолчала. Возможно, потому что любой его ответ сейчас оказался бы опаснее неизвестности.
Несколько минут назад он отдал мне бумагу, которая могла разрушить мой брак, и сказал, что я не инструмент. Теперь выяснялось, что сам отказался привязывать ко мне заклятие, которым удерживал остальных своих людей. И от этого глава Тайной канцелярии не стал безопаснее. Стал только ближе.
Я вспомнила строчку из досье: служба прекращена, позже — смерть. Бельтран показал мне реальные документы. Просто в них не было причины, которая меняла смысл всей цепочки.
— Вы считаете такой договор справедливым? — спросила я, рассматривая человека, который мог вернуть мне право распоряжаться собственной судьбой и одновременно спокойно признать право государства убить за разглашённую тайну.
Анхальт оттолкнулся от стола и встал прямо напротив. После предыдущего шага отступать ему уже почти не требовалось, однако он всё равно не перекрыл мне путь к двери. Эта маленькая свобода почему-то только подчёркивала, насколько легко он мог бы сделать иначе.
— Я считаю, что человек, продающий тайну, редко продаёт только бумагу, — произнёс он. — Иногда её цену платят другие. При задержании того убийцы, чьё лицо сейчас носит мой агент в зале, погибли двое моих сотрудников. У обоих остались семьи. Человек, который работал у меня и прекрасно понимал последствия утечки, не мог притвориться, будто продал несколько сведений и этим всё закончилось.
Фраза о двух погибших заставила меня снова посмотреть через щель двери. Круглолицый «булочник» стоял у колонны, но теперь я окончательно отделила его от человека, которого мы задерживали. В зале был агент в чужом лице. Настоящий носитель той личины уже сидел под охраной, а двое людей Анхальта заплатили за его задержание жизнью.
Я уже видела Анхальта раненым и знала, как быстро он способен закрыть меня собой, а потом так же быстро ударить человека, который представляет угрозу. Но одно дело — насилие в ту секунду, когда опасность уже рядом. Совсем другое — мужчина передо мной, спокойно признающий решение о чужой смерти, принятое заранее.