Пролог
— Прекрати кривляться и задыхаться, Лотесса! Мне уже стыдно перед гостями за собственную жену. Это обычное платье. Оно не может причинять тебе боль. Оно не может, как ты говоришь, «выжигать тебя изнутри», — процедил мой муж, герцог Бельтран, не переставая улыбаться кому-то у меня за плечом.
Он даже не посмотрел на меня, хотя я держалась за край стола уже не ради приличий. Если бы пальцы разжались, я бы, наверное, сползла прямо под белоснежную скатерть между его сапогами и чужими дорогими туфлями.
Серебристо-белый лиф казался раскалённым изнутри. Сначала мне показалось, что корсет просто затянули слишком туго. Потом начало жечь под грудью, там, где верхний край лифа сильнее всего давил на тело, затем огонь разошёлся по спине и бокам. Теперь горело всё сразу, словно между кожей и тканью кто-то насыпал раскалённую металлическую стружку, затянул шнуровку и заставил меня улыбаться, пока эта стружка медленно вплавлялась в тело.
Боль была такой сильной, что я уже не могла понять, где заканчивается платье и начинается обожжённая кожа.
Бельтран чуть повернул бокал, принимая чьё-то приветствие, и, не меняя выражения лица, добавил тише, чтобы услышала только я:
— Хватит прикидываться вечно больной. Твоё нытьё уже начинает раздражать. Почему у всех жёны как жёны, а моя вечно ноет? Может, и правда пора тебя заменить? Сама посмотри, сколько вокруг женщин, способных пережить один вечер без истерики.
Мимо нас как раз прошли две ослепительно красивые женщины. Их кожа была белоснежной, без единого изъяна, волосы сверкали в свете люстр. Впрочем, в зале почти все выглядели так. Магия научилась исправлять недостатки, подчёркивать достоинства, скрывать морщины и придавать лицу ту совершенную гладкость, которой природа обычно не давала никому.
Бельтран проводил женщин взглядом и едва слышно усмехнулся.
— Одна моя жена вечно выглядит так, словно у меня нет денег, чтобы сделать её красивой. И в кои-то веки я уговорил тебя надеть нормальное платье и выглядеть, как подобает герцогине, ты тут же решила устроить истерику. Как мне это ещё называть?
Пальцы сами сильнее вцепились в резной край стола. На мгновение боль от дерева под ногтями даже помогла: она была обычной, понятной, и от неё можно было отдёрнуть руку. От платья отдёрнуться было некуда.
Музыканты у дальней стены продолжали играть, будто ничего не происходило. В хрустале дрожал свет люстр, кто-то смеялся возле колонн, звенели бокалы, по залу скользили женщины в золотых, изумрудных и лиловых платьях. Магические узоры перетекали по их юбкам, вспыхивали на драгоценностях, придавали коже фарфоровую гладкость, волосам — блеск, глазам — глубину.
Ещё утром я, наверное, смогла бы признать, что всё это красиво. Сейчас лица гостей расплывались, свет распадался на мутные пятна, а серебряные нити на моём собственном платье становились всё ярче.
Я осторожно попыталась вдохнуть глубже. Грудь поднялась и остановилась где-то на половине вдоха. Воздуха не хватило. Я попробовала ещё раз и услышала собственный тихий, неприятный свист.