— Только не говорите, что я прекраснее всех, — попросила я Анхальта с раздражённой насмешкой. — Я ещё не ослепла.
Анхальт не улыбнулся и не стал торопиться с утешением. Он ещё раз посмотрел туда же, куда до этого смотрела я, и только потом чуть наклонился, чтобы не повышать голос над музыкой.
— Это было бы слишком глупой ложью даже для человека моей профессии, — спокойно отозвался он. — Вы лучше посмотрите внимательнее.
Я посмотрела, хотя никакого желания делать это снова не было. Ближайшая женщина повернулась в нашу сторону: огромные светлые глаза, безупречная кожа, правильные черты. Анхальт перевёл взгляд на следующую, потом ещё на одну у лестницы.
— Видите? Одни и те же скулы, почти одинаковый разрез глаз, один и тот же изгиб губ, — негромко перечислил Анхальт, переводя внимание с одной женщины на другую. — Они не родились одинаковыми, Лотесса. Их такими сделали, потому что кто-то давно решил, как именно должна выглядеть красивая женщина. Вы сравниваете себя не с ними, а с магией, которую на них надели.
Я всмотрелась внимательнее и неожиданно увидела то, что раньше растворялось в общем впечатлении совершенства. Женщины оставались разными, но магия действительно вела их к одному образцу, стирая слишком широкое, слишком узкое, слишком бледное, слишком заметное.
— Я тоже так делала, — напомнила я, повернувшись к Анхальту. — До болезни. И с удовольствием.
Перед глазами на секунду возникли мои прежние сборы: привычное спокойствие, с которым я позволяла мастерам выравнивать кожу, усиливать цвет глаз и прятать всё, что казалось недостатком. Осуждать женщин вокруг за то, что ещё недавно было частью моей собственной жизни, я не собиралась.
— Поэтому вы как раз знаете, о чём я говорю, — ответил Анхальт без осуждения. Его взгляд задержался на моём лице дольше, чем требовал разговор. — Вы знаете каждый свой недостаток и всё равно пришли сюда со своим лицом. Они знают свои не хуже и так боятся их показать, что предпочитают спрятаться под одинаковой красотой.
Я невольно покосилась на ближайших дам. Теперь фраза Анхальта звучала достаточно громко в моей голове, чтобы захотелось проверить, не умеет ли он оскорбить половину столицы одним комплиментом.
— Вы сейчас назвали половину столичных женщин трусихами? — спросила я, возвращая взгляд к нему.
Анхальт едва заметно улыбнулся; по выражению его лица было ясно, что разница между сказанным и услышанным его скорее забавляет, чем смущает.
— Я сказал, что горжусь тем, что сегодня сопровождаю женщину, которой хватило смелости не быть разукрашенной куклой, — поправил он. — Всё остальное вы додумали сами.
От этих слов жар поднялся к щекам совсем не так, как несколько минут назад от стыда. Анхальт видел меня без привычных чар и не предлагал забыть о разнице между мной и женщинами вокруг. Он видел её и почему-то считал преимуществом.
— Так что расправьте плечи, — продолжил он уже тише. — Это им должно быть стыдно перед вами за то, насколько они боятся показать себя. Они знают, сколько в их красоте чужой работы, а вы сегодня ничего не прячете. Пусть они видят вашу смелость отличаться от них.