Несколько секунд ничего не происходило.
Я смотрела на внушительную сумму долга, на подписи и печать, чувствовала слабое покалывание в левой ладони, но серебро не появлялось. От этого хотелось уже не работать, а обидеться на собственный дар: вчера он вылез без приглашения в самый неподходящий момент, а теперь, когда я сидела перед нужным документом и очень вежливо требовала повторить успех, притворялся, что мы вообще незнакомы.
Тогда я попробовала иначе.
Если одной мысли о подделке было недостаточно, значит, мне требовалось почувствовать, что эта подделка делает с человеком. Я на мгновение закрыла глаза и придумала историю сама.
Представила чужую гостиную, отца, который держит эту расписку в побелевших пальцах, и старого облезлого мужчину напротив, уже уверенного, что за долг ему отдадут молодую дочь. В моей выдумке отец сначала смотрел на сумму так, будто видел её впервые, потом на печать, которая должна была доказать невозможное, и наконец с яростью бросал старикану: «Нет! Этого не может быть. Документ поддельный, и мне всё равно, какая на нём стоит печать. Я не отдам вам свою дочь!»
Я прекрасно понимала, что никакой дочери передо мной не существовало, что я понятия не имела, кому принадлежала эта расписка и какую именно ложь под ней спрятали.
Но возмущение получилось настоящим. Мне вдруг до тошноты ясно представилось, как легко правильно оформленная бумага может заставить человека сомневаться в собственной памяти, долгах, обещаниях и даже праве сказать: «Этого не было».
Печать подтверждает, подпись стоит на месте, магия удостоверяет подлинность — и попробуй после этого доказать, что тебя заставляют поверить в ложь.
Именно на этой мысли внутри что-то наконец сдвинулось. Под пальцами левой руки проступило знакомое серебро, хотя на этот раз оно двигалось медленнее, чем вчера.
Глава 109
Тонкая нить легла вдоль указательного пальца и потянулась к краю документа; одновременно правая ладонь отозвалась тупой пульсацией, хотя я даже не шевельнула обожжённой рукой.
Я задержала дыхание, ожидая жжения, которое утром вызвал один только приближённый флакон Хескета, но боль не усилилась и осталась прежней — неприятной, тянущей, зато вполне терпимой.
Я подвела серебро к плетению и удержала в голове уже не придуманную гостиную, а само ощущение чужой лжи, которой дали видимость закона и право распоряжаться чужой жизнью.
Серебряная нить коснулась защитного контура, свет вдоль края документа дрогнул, а затем несколько аккуратных слов поплыли, будто чернила внезапно потеряли опору.
Магия сопротивлялась всего мгновение, прежде чем красивая оболочка начала сходить со строки, и под ней проступила другая запись — короче, грубее и совсем не похожая на ту, которую документ показывал ещё несколько секунд назад.
Флинг сразу наклонился к копии, сравнивая текст, но я смотрела прежде всего на собственную руку. Левая ладонь слегка покалывала от серебра, правая по-прежнему ныла после ожога, зато нового жжения не появилось. Я медленно убрала пальцы от бумаги и только тогда позволила себе выдохнуть.